Андрей Архангельский: Почему культура не остановила войну?

В своей книге "Страна, решившая не быть" журналист Андрей Архангельский анализирует, как российское общество пришло к катастрофе 24 февраля. В интервью DW к четвертой годовщине начала полномасштабной войны России против Украины он размышляет о вине, самоцензуре и утраченной вере в силу слова.

"Компромиссы как самообман"

DW: Свою жизнь вы посвятили российской культурной журналистике, ваши тексты изучали на журфаках. В карьерном смысле ваш путь тоже складывался успешно - вы много лет работали заведующим отделом культуры старейшего и престижного журнала "Огонек". Как свидетель того, как работали механизмы культурного медиа, как бы вы ответили на вопрос: есть ли вина культуры в том, что война стала возможной?

Андрей Архангельский: Вина - не культуры вообще, а именно культуры 1990-2000-х - в том, что в эти годы огромный тоталитарный опыт прошлого не был проработан. Не были подвергнуты суровому историческому и этическому анализу прежние захватнические войны. Кавказская война в XIX веке длилась 50 лет, она описана в десятках важных произведений русской культуры. Именно оттуда, видимо, родом эти безумные идеи о войне как о якобы "очищении" или форме "воспитания". Это все нужно было проговаривать, прорабатывать как травму в 1990-2000-е - не говоря уже о сталинизме, бациллами которого по-прежнему пропитано общество. Культура, конечно, была в 1990-е не в том состоянии, чтобы перевернуть массовое сознание. Но и малого не было сделано. Я помню разговоры в редакциях в 2000-е: "сколько можно про Сталина, люди уже устали от этого". В итоге необходимый разбор прошлого принял форму любования "ароматом эпохи".

- Что вы сегодня думаете о самоцензуре и компромиссах, на которые шли российские журналисты? Можете ли вы рассказать о своем опыте - как усиливалось это давление? О каком компромиссе вы жалеете сегодня?

- Я благодарен своей редакции и "Коммерсанту" за то, что, по крайней мере, мне не пришлось идти на компромиссы, несовместимые, так сказать, с жизнью. Умеренно-либеральные редакции долгое время имели больше свободы. Они были ограждены от пропаганды, не участвовали в общем карнавале ненависти - как государственные медиа. Это создавало иллюзию непричастности к совершению зла. При этом, начиная с 2000-х, каждый из пишущих хорошо понимал, о чем можно писать, а какие темы являются заведомо непроходными. Когда ты соглашаешься с этими правилами, ты соглашаешься на самоцензуру. В качестве спасения я хватался за культуру: там можно было с помощью сарказма, иронии, намека, иносказательно выразить то, что нельзя было выразить открыто. "Спрятаться за культурой": еще один самообман родом из авторитарного общества. Ирония и сарказм не спасают общество от сумасшедших идей. Культура не может остановить войну - тем более культура, в которой не проработаны предыдущие травмы. Как разгребать новые авгиевы конюшни - сегодня это даже невозможно представить.

Культурные практики, приведшие к катастрофе

- Вы говорите о культуре как о наборе практик и привычек, а не как о книгах и спектаклях. Если применять эту оптику, какие именно культурные привычки сделали войну возможной?

- Даниил Борисович Дондурей описывал такой случай: в 1990-е годы шахтеры накрывали ватниками английские датчики, которые сигнализировали об опасной концентрации метана в шахте - в надежде, что пронесет. Это "пронесет", говорил Дондурей - это и есть культура. Это "пронесет" принимает разные формы. Например - форму общей надежды, что все ужасное, непонятное, невыносимое как-то само собой "рассосется". Среди интеллектуалов - надежда на естественные законы истории и прогресса (такой перевернутый марксизм), постоянные самозаклинания - "самое темное время бывает перед рассветом" и т.д. Русский язык подбрасывает множество таких формул самообмана. "Переживем", как поется в известной песне.

Я тоже жил в этой иллюзии - хотя я еще с 2014 года изучал язык пропаганды и сделал уже тогда ужасающий вывод: многим людям эти еще только открывающиеся ворота в ад доставляют своеобразное удовольствие. Если нет земных радостей - или они не так "заводят" - люди находят удовольствие в распаде, в отказе от морали. В катастрофе и апокалипсисе, в конечном итоге. "Пусть сильнее грянет буря", писал Максим Горький в начале ХХ века; "Больше ада", - приговаривали люди в начале 2000-х.

Но где-то в глубине души я тоже надеялся, что "худшего не случится". Это самая опасная иллюзия - так же как и думать, что нынешний ад, устроенный путинским режимом, "закончится сам собой". И это невозможно "пережить" - с этим кошмаром теперь придется жить. "Ведь не может в XXI веке даже кровожадный режим устроить ад для всего мира и самих себя?.. Это ведь нерационально" - так думали многие. Может, как выяснилось. Путинский режим иррационален - вот что пора понять. Он "все может".

- Ваша книга, изданная в эмиграции, называется "Страна, решившая не быть". Объясните пожалуйста, что означает это выражение?

- Одно из эссе сборника называется "Решение быть": после тектонических перемен, чем был 1991 год и далее, каждый из бывших советских людей неизбежно оказывался перед необходимостью ответить на ряд экзистенциальных вопросов: кто я, где мое место в новой жизни. То есть - принять решение о себе. Естественно, это "решение о себе" люди принимали не одномоментно, а спонтанно, в течение долгого времени. Однако для большинства вопрос так вообще не стоял: наоборот, как мы знаем, большинство находили утешение в ностальгии по прошлому. В итоге в пореформенной России 1990-х не были сформулированы новые принципы жизни, на базовом уровне - "что есть добро и зло". Проблема, конечно, еще в том, что "решение о себе" нельзя навязать сверху - но можно было подтолкнуть к этим размышлениям. Например, с помощью телевидения, относительно свободного в 1990-е. На самом деле пропаганда 2010-х была вторым актом расчеловечивания: первым актом было бездумное тотальное развлечение 1990-х, которые лишило общество остатков рациональности и вкуса. Вместо "решения о себе" общество впало в забытье и летаргию. Страна, которая отказывается принять решение о себе, в итоге отказывается быть - в современности, в новых обстоятельствах - и обращается вспять, и замирает. Отсюда уже шаг до катастрофы. Страна, не принявшая современность, выбирает войну - как способ спасти свое небытие. Потому что война и есть небытие.

- Что вам пришлось радикально пересмотреть в себе как автору после 24 февраля? Был ли момент, когда вы поняли, что прежний язык больше не работает?

- День 24 февраля 2022 года был кошмаром во всех смыслах: все предыдущие надежды на гуманизм, на человечность, на просвещение пошли прахом. Все было зря. Выжженное поле позади и пустота впереди. Но с языком - вы правы - произошла отдельная трагедия. В среде интеллигенции язык всегда считался аналогом религии: чуткое, точное, красивое слово способно излечить, создать новую реальность, красота языка способна порождать смысл. Спонтанно или осознанно, но многие мои родственники, дети подмосковных священников - после революции 1917 года выбрали в качестве специальности преподавание или языкознание; один из них стал известным фразеологом.

Эта прежняя вера - в живительную, добрую силу слова - также была уничтожена агрессией в феврале 2022 года. Во-первых потому, что русский язык был использован государством с противоположной целью - развратить сознание и включить зверские инстинкты у масс. Во-вторых, в силу тотальности агрессивной войны против Украины сам русский язык теперь также виновен - с точки зрения украинцев, в первую очередь. Поэтому даже самые хорошие слова после 2022 года не могут претендовать на универсальность и моральную правоту. Часть слов отравлены, а какие-то попросту лишены смысла. По большому счету "потом" - если оно когда-нибудь наступит - придется ни много ни мало придумывать язык заново. Чтобы в первую очередь избавиться от тавтологических конструкций, оправдывающих злодейство - "духовности" или "патриотизма" - которыми буквально пропитан нынешний язык.

"Зэтники" и европейцы

- По вашему наблюдению - что сейчас происходит с культурными СМИ в России? Как изменился их язык, широта тем, их значимость и влияние?

- Честно говоря, я мало слежу за этим. Иногда я читаю какие-то рецензии в российских медиа. Очень странное чувство. Люди вполне даже достойные - вынуждены писать так, чтобы "не замечать слона". Не упоминать о нынешней катастрофе, моральной в том числе. Со стороны это выглядит нелепо: после 2022 года невозможно писать "только о культуре". Лучше уж молчать. Но и это молчание не спасает совесть. Что касается противоположного лагеря - "зэтников" от культуры - то я с удивлением отметил, что при полном отсутствии конкуренции (условных либералов) их удельный культурный вес, несмотря на весь госресурс, за четыре года ничуть не вырос. Даже упал. Они все время надувают щеки - "это наш последний и решительный бой" - но никакого влияния за пределами узкого пузыря поклонников вся эта культура так и не получила. Как была скучная маргиналия, так и осталась. Там с тех пор не появилось ни одной новой идеи - кроме единственной безумной идеи о пользе "очищения огнем". Это поле "традиционной культуры" принципиально не живородящее.

- Уехав и в какой-то степени потеряв доступ к диалогу с оставшимися в России, вы приобрели возможность изнутри увидеть и понять европейскую аудиторию. Чем стало неожиданным для вас это знакомство? Какие иллюзии, на ваш взгляд, имеют европейцы по отношению к России?

- По-моему, на пятом году агрессии европейцы не питают никаких иллюзий по поводу России. Все иллюзии исчерпаны - по поводу спящих институтов, пробуждения среднего класса, городского класса и так далее. Неожиданным лично для меня было лишь то, что мои европейские друзья - слависты и журналисты, которые многие годы связывали с Россией надежды на прогресс, искренне полюбившие русскую культуру и язык - по-прежнему продолжают любить их. Несмотря ни на что. И это при том - с ужасом и стыдом думаю я - что ведь и их вера в нашу культуру и язык тоже стала жертвой войны. Мои европейские друзья и коллеги обладают бесконечным терпением. Это, конечно, чудо, по-другому не скажешь. То, что дает последнюю надежду.

Имеет ли смысл слово?

- Влияют ли книги, статьи, выступления культурных деятелей и журналистов, которые покинули Россию, на ситуацию там? Если нет, зачем тогда их создавать? Это терапия для говорящего или форма культурного сопротивления?

- Вы правы, во-первых, это терапия для самих говорящих. Чтобы не сойти с ума. Кроме того, это попытка сохранить хотя бы личную свободу высказывания. Свободу мышления. Не бояться говорить, писать, что думаешь - это важно: ведь любое самоограничение сильно бьет по психике и нервам. Да, в эмиграции можно писать открыто - но это едва ли имеет влияние на кого-то, кроме круга единомышленников. Что касается сопротивления - иллюзий тут все меньше. Слово правды давно уже не проникает в души. Не переворачивает массовое сознание - как от чтения "Архипелаг ГУЛАГ" в 1970-е. На каждое слово найдется другое: так произошло общее обесценивание. Этого добивался путинский режим и добился. Кроме того, с помощью слов нельзя повлиять на садистов, на убийц. Влияние свободного слова ограничено: те, кто не хочет - не читают и не слышат. И в этом смысле свободное слово почти не работает. С его помощью можно спасти себя и еще может быть пару близких душ. Сохранить свободную речь и мышление в эмиграции - может быть, хотя бы от этого впоследствии будет какой-то толк.