"Внутренние эмигранты" в России: как пережить войну?

В кинотеатрах Германии идет фильм "Внутренние эмигранты" ("Innere Emigranten") режиссера Лены Карбе (Lena Karbe). Она родилась в России и уже 15 лет живет и работает в Германии. Ее новая картина рассказывает о работе трех психологов на "горячей линии" в России. Зрители видят, как психологи-добровольцы, по вечерам трудящиеся в дополнение к своей основной деятельности, общаются с теми, кому нужна психологическая помощь.

Фильм снимался в течение трех лет с момента полномасштабного вторжения России в Украину - с 2022 по 2024 год. Тема войны и отношения к ней - основная в картине. Ее герои - противники войны - стремятся ответить на вопрос, можно ли как-то противостоять войне и отношению общества к ней. Они не идут на открытый протест, а выбирают внутреннюю эмиграцию. Корреспондент DW встретилась с Леной Карбе на показе фильма в Кёльне и поговорила об истории создания картины и выводах, которые можно сделать после просмотра.

DW: Как и когда вам пришла идея создать этот фильм?

Лена Карбе: Идея пришла непосредственно после вторжения России на территорию Украины. Я - режиссер-документалист, но до этого всегда осуществляла проекты про другие страны мира. Про Китай, например. У меня получился такой "перенос" моего интереса к политическим темам на другие страны. Потому что я сама из Петербурга и 15 лет живу в Германии, и мне понадобилась, наверное, дистанция, чтобы быть в состоянии сделать фильм про страну, откуда я родом. Но начало полномасштабного вторжения для меня было шоковым моментом, который ускорил эти процессы. Я поняла, что не могу себе представить фильм про что-то другое в настоящее время.

Как часто бывает в кино, по счастливой случайности я наткнулась на статью про "горячую линию" и связалась с руководителем этой линии. Это сразу же вызвало большой интерес с его стороны. Потому что, как мне кажется, к тому моменту - а это был апрель 2022 года - мы все находились в состоянии шока, и идея начать такой проект казалась нам возможностью найти конструктивный канал для всех наших сложных чувств. Поэтому все пошло очень быстро, все эти первые шаги.

- То есть и руководитель "горячей линии", и те психологи, к которым вы обратились, довольно быстро согласились на то, чтобы сниматься в фильме. В чем заключались их мотивы? Все-таки для них участие в этом проекте представляет определенную опасность.

- Они находились абсолютно в такой же ситуации, как и звонящие, как и я, в каком-то смысле. Ситуация абсолютной неизвестности. Мы все были в шоковом состоянии. Было абсолютно непонятно, что будет дальше.

Все мои фильмы - это, как правило, фильмы, которые несколько лет следят за героями. Я с самого начала говорила, что я бы хотела сделать документ времени. То есть не какой-то быстрый проект. Мне хотелось в течение нескольких лет документировать ситуацию. В этом была психологическая функция и для всех участников. Это помогло нам справиться с нашим непростым состоянием.

- То есть помогло разобраться в самих себе?

- Да. И в то же время важен контекст - "горячая линия", на которую может позвонить кто угодно. Нам казалось, что это поможет нам больше узнать, что же думает население страны. Потому что информация из России в Германии очень ограниченная, очень односторонняя. Для меня, как и для многих, было очень тяжело пережить тот факт, что - если верить информации, которая поступает - все население России придерживается одного мнения. Мне хотелось самой увидеть это и услышать.

- Как вам удалось осуществить этот проект? В аннотации к фильму написано, что он снимался в строгой тайне. На презентации вы рассказали, что вы снимали в метро, например, и на улицах совершенно открыто. На это, наверное, потребовалась большая смелость?

- Как я уже сказала, я - режиссер-документалист. Это моя основная работа, и в некоторых проектах понятно с самого начала, что их невозможно сделать по-другому. Поэтому я бы не назвала это смелостью. Думаю, это просто следствия решения, которое принимаешь.

- То есть это профессионализм.

- То есть по-другому это просто невозможно сделать.

- Фильм называется "Внутренние эмигранты", это название отсылает к немецкому термину "внутренняя эмиграция". Он применяется по отношению к писателям, которые во время Второй мировой войны не покинули Германию. Почему вы назвали фильм именно так?

- Несмотря на то, что невозможно один в один перенять реалии внутренней эмиграции в контексте немецкой литературы и применить их в контексте ситуации в России, есть очень много похожих элементов в этом феномене, в поведении многих в России сейчас. Это меня очень интересовало, именно этот аспект.

Если верить некоторым статистическим данным, то молчащее большинство - это где-то 60 процентов российского населения, и многие из них считают, что они находятся во внутренней эмиграции.

Такой фильм, в котором я хочу понять настроения в России после вторжения в Украину, можно снять десятками тысяч разных способов. Мне было очень важно, что это - не журналистский проект. Я восторгаюсь работой своих коллег-журналистов, но кинодокументалистика, то есть жанр, в котором я работаю, это более универсальный подход. И цель - не в том, чтобы проинформировать людей, а в том, чтобы изучить какой-либо феномен и заставить зрителя почувствовать что-то. Надеюсь, к концу фильма зритель почувствует на себе сложность и неоднозначность внутренней эмиграции и само по себе противоречие этого термина.

- Я увидела два важных аспекта в фильме. Во-первых, это форма показа того, что скрывается за цифрами, которые вы назвали. При этом психологи являются своего рода зеркалом. С одной стороны, они сами - герои фильма. Со своими чувствами и мыслями, очень неоднозначными. У одного из героев вызывают отторжение люди, которые рассказывают ему по телефону, как они поддерживают войну. У других героев это проявляется в меньшей степени. В то же время они показывают нам то, что остается за кадром. Согласны ли вы с моей оценкой, ощущением, которое я вынесла из фильма?

- Да. Я думаю, ощущения от этого фильма могут быть очень разными, что очень важно. Опасно полностью терять контакт с российскими реалиями. Я сейчас говорю с позиции тех, кто находится в Германии. Потому что и в 2022 году освещение событий из России, какие-то видеозаписи, они уже были очень ограниченными, а сейчас их практически нет. Я бы очень хотела, чтобы после этого фильма мы пришли к диалогу. Это очевидно, но не так очевидно для некоторых, что русскоязычное население Германии очень гетерогенное. И мы не говорим друг с другом.

- Вы имеете в виду диалог с теми из России, кто живет в Германии?

- Да. И конечно же, важно - хотя у нас сейчас нет контакта с Россией - чтобы мы не закрывались полностью ото всех. Мне кажется, что большая проблема - в обобщении. В том, что, когда речь идет об очень сильных, экстремальных эмоциях, мы впадаем в детское категоричное состояние и начинаем всех обобщать.

- То есть разделять все на черное и белое, в то время как есть и полутона?

- Да.

- Второй момент, который я вынесла из фильма, заключается в вопросе: "Что делать?". Что делать самим и что делать с теми, кто совершенно очевидно говорит вещи, которые не соответствуют их собственным представлениям и ценностям. Ответ на этот вопрос в фильме и есть, и нет. С одной стороны, финальный кадр показывает человека, который выходит на улицу с плакатом и протестует против войны. Финальный кадр - это всегда определенный акцент. И вы таким образом показываете, что что-то можно предпринять. С другой стороны, психологи в фильме рассуждают о том, что они не могут изменить отношение людей к войне. То есть переубеждать их невозможно и не имеет смысла. Как вы считаете, это действительно так? Или все же имеет смысл разговаривать с людьми? Скажем, с живущими в Германии "путинистами"?

- Когда я говорю о диалоге, я имею в виду в первую очередь, что надо избавиться от ненависти, если это возможно. Ненависть - это деструктивное чувство, на котором мы не построим будущее России. Я считаю, что есть тип людей, с которыми невозможно вести диалог, и это не наша задача - переубедить кого-то. Я даже имела в виду диалог с собой, чтобы мы не перестали думать и искать правду. Чтобы мы не входили в эту категоричность и обобщение. Если мы будем всех обобщать, то будет тяжело.

- Есть ли у вас желание и возможность снимать в дальнейшем фильмы о России и в России?

- Сейчас точно нет. Посмотрим, как изменится ситуация. Я надеюсь, что этот фильм можно рассматривать как документ времени. Сейчас для меня, в любом случае, наступила пауза - в профессиональном, не в личном, плане - в наблюдении за ситуацией.

Мое происхождение для меня очень важно. Думаю, что это (съемка нового фильма о России. - Ред.) не исключено, но не в ближайшее время.