Кай Штенике: Быть открытым квир-человеком - тяжело и опасно

Новый программный директор Берлинского кинофестиваля Триша Таттл создала специальную программу "Перспективы", куда отбирают дебютные фильмы. Одна из самых ярких картин секции в нынешнем году - драма "Der Heimatlose" ("Лишенный родины" ) режиссера Кая Штенике (Kai Stänicke), родившегося в городе Вердоль на западе Германии.

Кино знакомит с историей молодого человека по имени Хайн в исполнении Пауля Бохе (Paul Boche), который спустя 14 лет приезжает на родной остров. В последний раз Хайн был дома в юности, и по возвращении жители его не узнают. Мужчина начинает рассказывать о детских воспоминаниях, но друзья детства и знакомые помнят события по-другому. Хайну не верят, а потому главы деревни решают провести суд с перекрестным допросом. Если "чужаку" не удастся убедить судей в том, что он не притворяется другим человеком, то его выгонят с острова.

В интервью DW режиссер рассказал о своем участии в программе Berlinale Talents, проблеме гомофобии в немецком обществе и политике в кино.

DW: Вы участвовали в образовательном кампусе Berlinale Talents, где молодых авторов знакомят с профессионалами индустрии и приглашают на специальные мастер-классы и лекции. Помог ли вам этот опыт в работе над дебютным фильмом?

Кай Штенике: Я дважды участвовал в Berlinale Talents: первый раз в 2016 году и во второй раз в 2022-м. Это было потрясающе: я встретился с людьми из разных областей кинематографа. Во второй раз я подался в отдел Berlinale Talents Script Station (особая программа, помогающая создателям в редактуре сценариев. - Ред.) - и это было крайне полезно для будущего проекта. Интересно, что я тогда встретил режиссера, который сейчас тоже участвует в секции "Перспективы" - Рафаэль Мануэль с фильмом "Филипиньяна".

- У вашего фильма крайне необычное, даже радикальное художественное решение. Вы сняли кино с условными декорациями - у домов нет крыш, видны только фасады и некоторые элементы мебели. Как такая идея пришла вам в голову?

- Когда я писал сценарий, то представлял в своей голове настоящую деревню. Но у нас для этого было недостаточно денег, поэтому я начал думать, что же является самым важным в моей истории. Суд в поселении должен был изначально напоминать по своей форме открытый амфитеатр, и я подумал: что будет, если я расширю принципы его сценографии на весь фильм? В итоге, я считаю, что это визуальное решение отлично отражает главные темы и идеи фильма: это кино об игре на публику, о невозможности спрятаться, о том, что все находятся на виду, что все смотрят и оценивают друг друга.

- От исторического кино также ожидают определенной стилизации речи: в вашем случае люди говорят не на современном, а на литературном языке.

- У нас была полная свобода в принятии решений, потому что мы все же придумали нашу историю, она не основана на реальных событиях. В связи с этим мы также были более пластичны в работе с языком, стараясь при этом, чтобы речь в той или иной степени соответствовала реалиям начала XX века. Диалоги я писал вместе с моим другом, который очень хорош в этом: мы вместе на выходных читали сценарий по нескольку раз, отшлифовали все реплики. Например, мы искали синонимы современным словам - так, "jetzt" ("сейчас") заменили на "nun", "vielleicht" ("может быть") - на "womöglich", а "sicher" ("наверняка") - на "gewiss". Язык - это тонкая материя.

- Ваш фильм - это пример квир-оптики. Вы показываете, как квир-люди воспринимают мир, как их воспринимает общество, и как по-разному мы смотрим на одни и те же ситуации. Как вы думаете, поймет ли обычный зритель ваше кино?

- Очень надеюсь, я хочу, чтобы мой личный опыт мог разделить и понять любой человек, чтобы каждый нашел что-то свое. История Хайна универсальна, многие люди покидают родные дома и возвращаются туда спустя много лет. Конечно, сюжет фильма вдохновлен моей личной жизнью, но у меня сейчас нет никакой связи с родным городом, моя семья давно переехала, и у меня с ними хорошие отношения. Но когда я возвращался туда, где прошло мое детство, где я ходил в школу, казалось, что это совсем другая жизнь, которая мне больше не доступна. Из этих ощущений и вырос фильм.

- Сейчас на Берлинском кинофестивале все говорят о связи искусства и кино из-за слов председателя жюри Вима Вендерса о том, что кино должно держаться в стороне от политики. Вы считаете свое кино политическим?

- Я думаю, что искусство всегда имеет политический аспект. Какую бы историю ты не рассказывал, ты рассказываешь ее через некую оптику. И как художник ты не можешь дистанцироваться, быть непредвзятым. Но мне кажется, что многие не поняли, о чем говорил Вим Вендерс. Он имел в виду, что существует граница между активизмом и созданием искусства.

- В последние месяцы мы слышим много новостей об актах трансфобии и гомофобии в мире. Что вы думаете об изменениях в немецком обществе по отношению к ЛГБТ-сообществу в последние годы?

- Они пугают меня. Впервые идея фильма появилась у меня десять лет назад, и во время работы над проектом я думал, что немного опоздал, что поднятые мной проблемы уже не актуальны. Но в последние пару лет я вижу регресс в отношении людей к ЛГБТ-сообществу. Изменения видны не только со стороны политиков, поменялся социальный климат. Мое кино неожиданно стало злободневным, меня это удивило.

- Чувствуете ли вы себя в безопасности в Германии?

- В зависимости от того, в какой части страны я нахожусь. Далеко не везде.

- Как можно с этим бороться? Что делаете вы?

- Я живу так, как хочу жить. Я не скрываю и не буду скрывать свою идентичность. Другой мой метод борьбы - это съемки кино. Сейчас принцип разнообразия особо важен, мы должны рассказывать истории о разных сферах нашей жизни. Я надеюсь, что людям не придется снова прятаться, и могу понять тех, кому приходится скрываться. Тяжело и опасно быть открытым квир-человеком - тебя могут атаковать, сильно ранить или даже убить. Никто не должен рисковать своей жизнью и здоровьем из-за того, что мы живем в безумном мире.