1. Inhalt
  2. Navigation
  3. Weitere Inhalte
  4. Metanavigation
  5. Suche
  6. Choose from 30 Languages

Уик-энд

07.04.2001 «Ночной зефир струит эфир...»

    «Ночная жизнь несовместима с вялостью духа. Так что возрастающая склонность к ночной жизни означает и растущую духовную бодрость»,

    - читаем на страницах газеты «Берлинер Тагесблатт» за 29 ноября 1911 года. Корреспондент газеты берёт интервью у заезжей знаменитости, которая продолжает своё рассуждение во славу ночной жизни:

      «Электрический свет – это бензин ночной жизни. Ночная жизнь означает прогресс. Так что Берлин имеет все предпосылки, чтобы стать вскоре самым прогрессивным городом Европы».

      Эти слова принадлежат никому иному, как Томасу Алве Эдисону, изобретателю лампы накаливания и крёстному отцу промышленного производства электроприборов. Ровно сто лет назад берлинская ночь начала превращаться в день. И не только благодаря фонарям, которые – характерным образом – первым делом были установлены на улице Фридрихштрассе, где находилась большая часть увеселительных заведений всякого рода. Превращение ночи в день и возникновение особенно сорта людей, чувствующих себя ночью в своей стихии и предпочитающий электрический свет дневному – это процесс, который сперва происходит, прежде всего, на ментальном уровне.

      Побочный продукт урбанизации? Извращение человеческой психологии в условиях мегаполиса? Возвращение к корням, генетическое воспоминание о доисторических временах, о ночной охоте в джунглях, которое будят джунгли каменные?

      Всё может быть. Во всяком случае, лишь вокруг огней большого города кружат мотыльки ночной жизни.

      Берлин, суббота, два часа ночи. В зале бывшего кабаре «Трененпаласт» (дословно это название переводится как «дворец слёз») собралась самая разнопёрая публика. Народу много – человек двести толпятся перед сценой, еще, по крайней мере, столько же сидят за барными стойками и на скамейках погружённого во тьму амфитеатра. Даже темнота не способна скрыть атмосферу запущенности не по-хорошему старого театра, в воздухе висит лёгкий дух запустения. Однако собравшиеся, по всей видимости, находят всё это привлекательным, так же, как и неуклюжие выкрики конферансье, призывающего всех делать ставки...

      Сегодня во «Дворце слёз» проходят... тараканьи бега. Их проводит русский художник Николай Макаров, со своей длинной, хоть и несколько жидковатой бородой и странным блеском в глазах напоминающий не то остепенившегося дервиша, не то монаха-расстригу. Макаров нашёптывает последнее напутствие своим бегунам – жирным американским тараканам, экспортированным специально для спортивно-азартных целей из страны окончательно победившего капитализма. Ольга, Татьяна, Урал и Иван Грозный располагаются - каждый на своей дорожке – на подсвеченном снизу стеклянном столе длинной около полутора метров. Последние ставки сделаны, и, наконец, даётся старт...

      «Беги, Ольга, беги!», - но нет, усталая тараканша останавливается посередине дорожки и вяло ползёт обратно, несмотря на окрики и уговоры. Забег окончен. Пошёл на удивление неазартно – лишь один из тараканов, Урал, добрался до финиша. Впрочем, похоже, что исход тараканьих бегов всерьёз интересовал лишь одного-единственного из присутствовавших в зале: маленького сына солиста группы «Yellow» Дитера Майера. Сидя на закорках у своего нарядного папы мальчик как заворожённый смотрел на движущиеся чёрные точки....

      Такие места как «Дворец слёз» служат, как правило, своего рода «перевалочными пунктами» ночной жизни. Здесь встречаются растерявшиеся в переходах-переездах кампании или находятся партнёры для продолжения ночных походов, здесь, в темноте, не заметны усталость, не видны красные глаза, а из-за шума почти не слышна речь. Здесь, в спокойствии суеты, под песни боснийских цыган, можно ковать планы на ближайшие два часа или на всю остальную жизнь. Или просто заснуть в углу...

      Слухи о ночной жизни Берлина сильно преувеличены. По оценкам союза берлинских баров и дискотек, на регулярной основе ночной жизнью в городе живут примерно 50 тысяч человек. Большая часть из них превращает ночь в день только в конце недели.

        - Ночью как-то всё получается лучше – легче дышится, говорится, танцуется... Может быть, потому что тебя никто не видит, и тебе легче отбросить условности, стать в чём-то больше самим собой...

        - Да, в ночи гораздо больше расслабленности и сумасшедшести... Ты встречаешься с людьми, с которыми ты иначе никогда бы не встретилась, разговариваешь с ними о вещах, о которых ты иначе бы ни за что не стала говорить...

        - Я люблю слушать музыку, люблю танцевать, люблю эти ночные разговоры, я люблю бас, который идёт из колонок на дискотеке, люблю эту атмосферу... Мне нравятся истории, которые люди рассказывают друг другу ночью... Мне кажется, что ночью ты узнаёшь больше о жизни...

        - Ночью меньше всяких норм и приличий. У ночи совсем иной модус, она определяется совсем иными ритмами, нежели день... День – это в основном суета, а в ночи есть что-то... что-то поэтическое, спокойное, творческое...

        - Ночь – это время, когда есть возможность думать, анализировать, чувствовать. Это единственное время, когда я могу заниматься чем-то творческим – придумывать что-то новое, развивать идеи, строить планы. Когда меня порою посещает нечто вроде вдохновения, а голова вдруг становится удивительно лёгкой и ясной...

        Ночь – это возможность больше руководствоваться чувствами, нежели разумом. Наше представление о себе и о своей роли в обществе в очень большой степени определяется зрением – визуальное восприятие это, так сказать, фельдфебель нашего сознания. Оно командует нам: «Нале–во! Напра–во! Стой, раз-два!». А ночью, когда зрение ограничено темнотой, наше сознание чувствует себя как солдат в увольнительной... В нём пробуждаются совершенно иные импульсы – эротические, творческие, эмоциональные.

        Половина первого ночи. В это время в многочисленных клубах и театрах в центре Берлина заканчиваются всевозможные концерты и спектакли, и ночной народ устремляется на «афтер-консерт-парти».

        Сегодня одно из таких «парти» проходит в андерграундной галерее неподалёку от туристического магнита Хакские дворы в районе Берлин-Митте. Галерея расположена в подвале старого дома. Бетонные стены выкрашены белой краской. Саунд-рагга с большим количеством тяжёлого баса. На стенах – сменяющиеся гигантские чёрно-белые видеопроекции с расплывчатыми очертаниями. В воздухе висит лёгкий кисловатый запах анаши. Многие танцуют в солнечных очках, широко раскинув руки - явно находясь в свободном полёте над пёстрыми цветущими долинами. Через полтора часа экстатических плясок голова начинает раскалываться. Свежий воздух и оглушающая тишина улицы действуют так сильно, что кажется – ещё чуть-чуть, и потеряешь сознание. В пьяно-баре – не от слова пьяный, хотя и это относится к части присутствующих, а от слова фортепьяно – собралась немногочисленная разнопёрая ночная публика. «Надо будет когда-нибудь сделать интервью с пианистом», – отмечаю я про себя, глядя на серьёзного и приветливого тапёра, который многих из входящих приветствует как старых знакомых...

        Три часа ночи или, как принято говорить в Германии, «три часа утра»: до 1931-го в это время в Берлине начинался комендантский час, и все, кто не мог вразумительно объяснить цель своего присутствия на улице, отправлялись в полицейский участок. Сейчас бредущего в ночи пешехода беспокоят лишь таксисты, которые заботливо интересуются, не надо ли куда подвести.

        Впрочем, можно и не тратить деньги и скоротать время до четырёх утра, когда весь городской транспорт начинает ходить по утреннему расписанию, то есть, в среднем раз в пятнадцать минут. Я удивляюсь, как до сих пор никто не догадался снять фильм о первых утренних трамваях и о публике, которая в них собирается. Нигде столкновение миров, стилей жизни и мировоззрений не бывает столь очевидным, как в утренних трамваях:

          - Утром – в 5-6 утра – очень интересно ездить на метро или на трамваях. Прежде всего, из-за удивительной смеси людей: с одной стороны, это пролетарии и клерки крупных фирм, у которых в 6-7 утра начинается рабочий день. А с другой стороны – усталые «ночные люди», в основном, люди творческих и свободных профессий.

          Как правило, ночные и утренние люди оказываются и представителями разных поколений – ночным не больше тридцати, утренним – не меньше сорока. Впрочем, ни социального, ни какого-то ещё антагонизма между «совами» и «жаворонками» лично я ни разу не замечала: напротив, аккуратный рабочий, едущий до заводской остановки «Веддинг» (помните песню Эрнста Буша про «Красный Веддинг»?) может заботливо уступить место падающему с ног от усталости танцору. А женщина в форме железнодорожного проводника как-то, даже не задавая лишних вопросов, налила утомлённой ночными расследованиями журналистке стакан кофе из термоса. «Ночные» и «утренние» люди испытывают друг к другу что-то вроде жалости или, по крайней мере, сочувствия... «Боже мой! Сколько вы теряете в жизни! – сказала мне проводница. – Вы же проспите весь день до заката, света белого не видите!». Сидящий рядом со мной ночной танцор пожал плечами. Было очевидно, что он придерживается иного мнения, относительно того, кто что-то теряет в жизни...

            - Дни для меня пролетают слишком быстро. Они... как бы это сказать? Представьте, что вы летом едите на велосипеде по лесу, и сквозь листву пробиваются солнечные лучи. Эти лучи мелькают у вас перед глазами, как вагоны проходящего мимо поезда, вы даже не успеваете их как следует разглядеть... Такое же у меня ощущение от дней...

            - Восприятие времени – это вещь субъективная. Мы все знаем, что минуты порою длятся вечно, а часы, дни и годы пролетают мгновенно... Мы живём в разных временах...

            - У меня бывали периоды, когда я несколько месяцев подряд вставал под вечер, особенно зимой. Но я старался заставать хотя бы закат, чтобы не забыть, как выглядит солнце.

            - Кому-то нужен строгий распорядок дня, а кому-то – менее строгий. Иногда, когда я плохо себя чувствую, я думаю, что это из-за моего стиля жизни... Правда, когда мне хорошо, я тоже думаю, что это благодаря моему стилю жизни...