1. Inhalt
  2. Navigation
  3. Weitere Inhalte
  4. Metanavigation
  5. Suche
  6. Choose from 30 Languages

Читальный зал

Самая дорогая листовка

15.08.2007

Героем нашей сегодняшней передачи стал Берлин. Берлин двадцатых-тридцатых годов и Берлин (точнее, Восточный Берлин) конца шестидесятых-начала семидесятых годов. С него мы и начнём. «Самая дорогая листовка в мире», - так называется книга Райнера Шоттлендера. Она практически вся состоит из документов - в первую очередь, из донесений, протоколов, актов экспертиз и оперативных планов «штази» - министерства государственной безопасности ГДР. Все они взяты из многотомного секретного досье «штази», заведённого после появления листовок в восточноберлинском университете. Авторами этих листовок, которые призывали студентов бойкотировать лекции по так называемым «общественным дисциплинам», то есть по марксизму-ленинизму, были сам Райнер Шоттлендер и его однокашник и друг Михаэль Мюллер. Книга читается как увлекательный детектив.

Райнер Шоттлендер был обыкновенным гэдээровским школьником – до двенадцатого класса. От общей массы он отличался разве что тем, что рос в профессорской семье и обладал определённым способностями в области математики. Поэтому и учился в специальном «математическом» классе одной из берлинских школ. До двенадцатого класса учился. В двенадцатом (шёл 66-й год) выступил в защиту девочки, которую исключили из школы за то, что она на уроке истории открыто засомневалась в целесообразности проведения принудительной коллективизации в ГДР. Райнер Шоттлендер стал собирать подписи под коллективным письмом, в котором ученики просили взять девочку на поруки. В результате вылетел из школы и сам – за полгода до выпускных экзаменов. Вместо абитуриента он стал счетоводом на железной дороге. Считать, как мы уже знаем, он умел, математические способности были.

«Поварившись в рабочем котле» (так это тогда называли партийные функционеры ГДР), Райнер всё же получил возможность, благодаря ручательству университетских профессоров, поступить на физический факультет университета. Учился он очень хорошо, занимался спортом, но считался идеологически неустойчивым. Впрочем, наученный горьким опытом, держал язык за зубами. Молчал даже после того, как стал непосредственным свидетелем вторжения войск стран Варшавского договора в Чехословакию в 68-м году (Райнер Шоттлендер тогда случайно оказался в Праге). Но в ноябре 69-го года нарыв прорвался. Вместе с Михаэлем Мюллером они напечатали на старенькой, купленной с рук пишущей машинке листовки, начинавшиеся словами:

«Однокашники! Разве не тяжело вам видеть, что и после двадцати лет строительства социализма наши общественные структуры всё ещё остаются недемократическими и авторитарными? У нас подавляются самые элементарные свободы, и любые признаки несогласия душатся в зародыше!»

Авторы листовки вовсе не призывали к свержению общественного строя или к насильственной борьбе против представителей власти… Речь шла о совершенно другой, куда более безобидной форме протеста – бойкотировании занятий марксизмом-ленинизмом. Для вас, может быть, безобидной, но не для «штази». Доблестные чекисты, которые, как они вместе со своими российскими коллегами любят говорить сегодня, «служили отечеству», тут же завели дело и даже дали ему название: «Подстрекатель».

«Министерство государственной безопасности ГДР. Берлинское городское управление. 20-й отдел.

План оперативных мероприятий

27-го ноября 1969 года в аудитории номер 2002 университета имени Гумбольдта были найдены листовки подрывного содержания. Первое расследование показало, что в вышеупомянутой аудитории, где должна была пройти лекция по общественным наукам находился 141 студент из 31-го семинара, к которым, в общей сложности, относятся 280 студентов, а также пять преподавателей.

В 8 часов 20 минут студентка такая-то передала доценту найденную ей листовку, после чего другие студенты передали доценту ещё восемь листовок, найденных ими на скамейках. После занятий, около 10 часов, в корзине для бумаг на выходе из аудитории были обнаружены ещё около сорока листовок.

Для расследования этой акции решено провести следующие оперативные и следственные мероприятия:

1. Вместе с представителями районного комитета партии провести беседы со всеми студентами, находившимися в аудитории, с целью выявить конкретные данные для дальнейшей оперативной разработки и ограничить круг подозреваемых.

2. Проанализировать хранящиеся в университете личные дела всех 280 студентов, а также преподавателей, на предмет выяснения важных данных – в частности, о принадлежности к церковным кругам, неблагонадёжности, нарушениях дисциплины, приводах в полицию и судимостях. Помимо этого, необходимо выявить в личных делах напечатанные на машинке документы: автобиографии, заявления, справки и так далее для проведения сравнительной экспертизы с текстом листовок.

3. В рамках конспиративного расследования целенаправленно задействовать всех имеющихся в нашем распоряжении в этой среде неофициальных сотрудников. С неофициальными сотрудниками, находящимися на объекте, провести соответствующий инструктаж.

4. Провести беседы с педагогическим персоналом, ответственным за отдельные семинары, для определения политико-идеологического состояния вверенных им студентов, а также для сбора курсовых и других работ, напечатанных на пишущих машинках.

5. Усилить работу по перлюстрации почты студентов, проживающих в общежитиях университета имени Гумбольдта, переориентировав её в первую очередь, на выявление фактов, имеющих отношение к распространению листовок. Уделить особое внимание почте, адресованной в Западный Берлин и ФРГ.

6. Для установления личности владельца пишущей машинки провести экспертизу шрифта листовок, бумаги, на которой они напечатаны, а также дактилоскопическую экспертизу. Сообщить об индивидуальных особенностях шрифта в областные управления МГБ на предмет сравнения с имеющимися в их распоряжении образцами.

7. Собрать и проверить все напечатанные на пишущих машинках объявления, развешанные в помещениях университета, а также его общежитий. Проанализировать частные объявления о продаже пишущих машинок в газетах Берлина. Запросить мастерские металлоремонта о пишущих машинках с соответствующими индивидуальными особенностями.

8…. 9…. 10…. 11….

Подпись: Заместитель начальника 20-го отдела - капитан Грайф.

Утверждаю: Заместитель управления по оперативной части – подполковник Шванитц.

Мы не стали полностью приводить этот многостраничный план мероприятий, который аккуратно был выполнен Министерством госбезопасности ГДР. На «Отечество» работали задействованные в этом деле три сотни человек. Это только штатные сотрудники «штази» и курсанты – будущие «бойцы невидимого фронта», разбиравшие личные дела студентов и просматривавшие их письма родителям и друзьям. Число потенциальных подозреваемых всё расширялось и расширялось, досье пухло, в небо подшивались всё новые и новые документы, акты экспертиз, донесения стукачей… Лишь спустя полгода чекистам удалось несколько сузить круг подозреваемых в распространении «поджигательских», как сказано в деле, листовок – до семидесяти человек. Двадцать семь из них считались взяли на особую заметку. Среди этих последних был и Райнер Шоттлендер. Как следует из секретных документов, хранящихся в архивах «штази», в квартире всех 27-ми, в том числе и Шоттлендера, решено было провести негласные обыски – в отсутствие хозяев. Искали орудие преступления – пишущую машинку, бумагу, идентичную той, на которой были напечатаны листовки, а также ножницы, которыми эту бумагу разрезали. Следствие вёл один отдел госбезопасности, обыски – другой, стукачей наставлял третий… Параллельно работали и «профайлеры» - эксперты, определявшие профиль, психологический и социальный портрет «подстрекателя». В общем, дела хватало на всех…

Чем же оно кончилось, это дело?

В июле 70-го года, то есть спустя восемь месяцев интенсивного расследования, которое вели, напомню, несколько сотен чекистов, Райнер Шоттлендер стал главным подозреваемым. «Штази» собирает подробнейшую оперативную информацию на него: с кем общается, куда ходит, какие разговоры ведёт, какие книжки читает, какую еду любит, каким девушкам свидание назначает… Но ничего конкретного выявить не удалось. На всякий случай Шоттлендера (одного из лучших студентов физического факультета) выгнали из университета – «за недисциплинированность», как было сказано в приказе. Потом тогда же, летом 71-го года, не дали разрешение на выезд в Болгарию в отпуск. Боялись, что он воспользуется этим, чтобы бежать на Запад. Правильно боялись. 24-го июня 71 года Райнер Шоттлендер, которому уже больше нечего было терять в ГДР, был задержан при попытке нелегально перейти венгерско-югославскую границу. Добраться из ГДР в Венгрию ему помог всё тот же старый друг Михаэль Мюллер. На допросах Райнер его, конечно, не назвал. Он получил два с половиной года тюрьмы. После продолжительной голодовки был «продан» на Запад (власти ГДР в прямом смысле этого слова торговали политическими заключёнными, которых выкупали на свободу западные немцы).

Книга кончается документом, подписанным уже не капитаном, а майором госбезопасности Грайфом: о прекращении оперативного дела «Подстрекатель». Этого подстрекателя чекисты так и не нашли.

Ну, а теперь к Берлину двадцатых годов. Ровно восемьдесят лет назад в русской эмигрантской газете «Руль» было опубликовано стихотворение молодого поэта Сирина «Билет».

«На фабрике немецкой, вот сейчас, –
дай рассказать мне, муза, без волненья! –
на фабрике немецкой, вот сейчас,
все в честью мою идут приготовленья.

Уже машина говорит: «жую,
бумажную выглаживаю кашу,
уже пласты другой передаю»,
та говорит: «нарежу и подкрашу».

Уже найдя свой правильный размах,
стальное многорукое созданье
печатает на розовых листах
невероятной станции названье.

И человек бесстрастно рассуёт
те лепестки по ящикам в конторе,
где на стене глазастый пароход,
и роща пальм, и северное море.

И есть уже на свете много лет
тот равнодушный, медленный приказчик,
который выдвинет заветный ящик
и выдаст мне на родину билет».

Сирин – это псевдоним, под которым публиковался тогда Владимир Набоков. «Берлин Набокова», – так называется книга немецкого публициста и историка литературы Дитера Циммера, вышедшая в издательстве «Николаи». Владимир Набоков прожил в немецкой столице пятнадцать лет: с 1922–го по 1937–й годы. Но он бывал здесь и раньше, причём очень часто. В Берлине монархисты убили его отца – известного российского политика и одного из основателей кадетской партии. В Берлине он впервые в жизни безумно влюбился в семнадцатилетнюю Светлану Зиверт и обручился с ней. Родители Светланы поставили условие: Набоков должен устроиться на постоянную работу. Вместе с братом Сергеем его устроили в банк. Брата хватило на неделю. Владимир Набоков выдержал там всего несколько часов. Помолвка была расторгнута.

В Берлине Набоков позже познакомился со своей будущей женой Верой Слоним, с которой прожил всю жизнь. Наконец, именно в Берлине он дебютировал как поэт: его первые стихотворения (ещё под псевдонимом «Сирин» появились в эмигрантской газете «Руль» в 21–м году). В Берлине написаны первые рассказы и романы Набокова. Здесь к нему пришла литературная слава. Здесь формировался и оттачивался его неповторимый стиль.

Берлин – как место действия – играет очень важную роль в довоенном творчестве Владимира Набокова. Один из его рассказов двадцатых годов так и называется: «Путеводитель по Берлину». Эмигрантская судьба была тяжёлой. Берлин Набокова – это дождливый, холодный, продуваемый ветрами, неуютный город. Если судить по его книгам, то в Берлине как будто никогда не бывает тепло и солнечно. Вот открываю наугад рассказ «Письмо в Россию» и читаю: «В сыром, смазанном чёрным салом берлинском асфальте, текут отблески фонарей, в складках чёрного асфальта – лужи…» Или другая новелла – «Звонок»: «Утром Николай Степанович вышел в город… Дело было осенью: ветер, астры во всех скверах, сплошь белое небо, жёлтые трамваи, трубный рёв простуженных таксомоторов». О том же мокром асфальте, о дожде и лужах говорится и в романе «Король. Дама. Валет». Можно цитировать бесконечно. Но уже как будто ясно, что Набоков Берлин не любил. Он толком и немецкий язык не выучил за пятнадцать лет жизни в этом городе. Отчасти это объясняется тем, что в первые годы эмиграции Набокова мучила ностальгия. Именно в Берлине были написаны такие его стихи, как «Билет» и «Расстрел». Последнее начинается так:

«Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывёт кровать,
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать».

Сегодня в России очень модно говорить, что все до единого эмигранты рвались на родину, жутко страдали от этого и тому подобное. У Владимира Набокова была возможность вернуться: ведь вернулись же Горький, Цветаева, Андрей Белый... Конечно, ностальгия поначалу одолевала и его, но, как пишет в своей книге Циммер, отчасти она объяснялась тем, что в России Владимир Набоков принадлежал к очень известной и богатой семье, а в Германии стал нищим эмигрантом, живущим, что называется, на птичьих правах (у него был «нансеновский» паспорт беженца). И всё же ностальгия с годами становилась всё глуше и, в конце концов, сошла на нет. Ведь в Берлине жили тогда 350 тысяч русских эмигрантов. Для четырёхмиллионого города это очень много. И русский Берлин, где Набоков нашёл признание как писатель, жил полнокровной жизнью – и не только литературной или, скажем, музыкальной. Владимир Набоков с детства был очень спортивным человеком. В Берлине он играл в русской футбольной команде (её фотографию мы найдём в книге Циммера). В конце концов, Набоков доигрался до того, что в матче с клубом одного из берлинских заводов ему сломали ребро. С тех пор жена категорически запретила ему играть в футбол, и Набокову пришлось ограничиться теннисом и шахматами (шахматистом он был отличным, и составленные им шахматные задачи – очень высокого профессионального уровня).

Но главным его делом, конечно, оставалась литература. Книги Набокова выходили одна за другой: романы «Машенька», «Король. Дама. Валет», «Подвиг», «Защита Лужина», «Соглядатай», «Камера обскура», «Отчаяние», «Приглашение на казнь», сборники рассказов… Ему хорошо работалось в Берлине, хотя он продолжал смотреть на этот город глазами чужака.

нельзя не упомянуть о том, как он расставался с этим городом. Первое время после того, как к власти в Германии пришли национал–социалисты, Набоков оставался совершенно в стороне от политики. Он начинал работать над романом «Дар», потом (в 34–м году) в течение двух недель, что называется, на одном дыхании, написал «Приглашение на казнь». В том же году у него родился сын… Русских эмигрантов–аристократов нацисты не трогали, но жена у Набокова – еврейка, и он ищет возможности уехать из Германии хоть куда–нибудь. В мае 36–го года при министерстве иностранных дел создаётся специальный отдел по делам русских эмигрантов. Возглавляет его монархист, генерал Василий Бискупский, а его заместителем назначен один из убийц отца Владимира Набокова Таборицкий. Таборицкого в своё время приговорили к четырнадцати годам тюрьмы, но он отсидел из них только пять. С бегством из Германии явно надо торопиться.

В январе 37–го года Набоков отправился из Берлина в Брюссель и Париж, чтобы там представлять свои книги, вышедшие в переводах на французский язык. В мае к нему присоединяются жена с сыном. Никогда больше Владимир Набоков в Берлин не возвращался.