1. Inhalt
  2. Navigation
  3. Weitere Inhalte
  4. Metanavigation
  5. Suche
  6. Choose from 30 Languages

Читальный зал

Откровения профессиональных палачей

30.10.2002

Сегодня я познакомлю вас с книгой Йенса Бекера и Гуннара Дедио «Последние палачи», вышедшей на немецком языке в издательстве «Das Neue Berlin» – «Новый Берлин». В течение нескольких лет два молодых немецких автора разыскивали по всему миру людей, приводивших в исполнение смертные приговоры. Шесть из них стали героями книги: американец, немец, француз, румын, венгр и босниец. Бекер и Дедио приводят их имена, фотографии некоторых из них. За исключением коротких авторских предисловий, рассказывающих о том, при каких обстоятельствах проходили встречи с бывшими профессиональными палачами, всё остальное – монологи «исполнителей». Я попытаюсь сохранить в передаче этот документальный стиль. Вот что рассказал, например, отставной венгерский палач Дьёрдь Прадлик:

«Я люблю природу. Люблю цветы, деревья. Особенно плодовые деревья, выращенные людьми. С тех пор, как я вышел на пенсию (это было в 95–ом году), у меня стало много свободного времени и я могу посвятить себя нашей дачке. У нас участок за городом, недалеко от Будапешта, где я и живу даже зимой (жена с дочерью и зятем остаются в городе). Тут, на участке, работы хватает. А вообще – рай! Посмотрите, какие сливы! Их ветки мне иногда напоминают о моей бывшей профессии. Почему так? Ну, о виселице.

Я родился в 55–ом году в маленькой деревне. Нас в семье было трое: старший брат и сестра (мы с ней близнецы). У них уже внуки. Хорошая семья. Одна беда: отец пил. А когда напивался, бывало, бил нас, детей и мать тоже.

После окончания восьмилетки в районном центре (у нас в деревне была только начальная школа) я поступил в сельскохозяйственное училище, потому что уже тогда любил возиться в огороде и в поле, любил домашних животных и в плодовых кустарниках хорошо разбирался. Работы я не боялся. Ещё в школе подрабатывал на обувной фабрике, потому что надо было помогать родителям. Там же познакомился и со своей женой. В 74–ом мы поженились. Мне тогда было всего девятнадцать лет, но мы до сих пор счастливы друг с другом. Она, кстати, всегда знала о моей профессии, а вот дочерям мы решили ничего не говорить.

В 76–ом меня забрали в армию. Потом я решил пойти на работу в милицию, потому что там предоставляли квартиру (а нам с женой жить было негде, и мы ютились по углам, снимали комнаты). Но в милицию меня не взяли: что–то им в моей анкете не понравилось. Тогда я подал заявление в другое место: в будапештскую тюрьму требовались контролёры, ну, надзиратели... И мы переехали в столицу. В свою собственную квартиру. В маленькую, но в свою. Позже мы переехали в квартиру побольше, где мы с вами сейчас и разговариваем».

Журналисты побывали, кстати говоря, не только в будапештской квартире отставного венгерского палача Дьёрдя Прадлика, но и на его даче. Больше всего их поразило, какое количество сливовицы он выпил за те пару часов, что они там провели. Заметив их удивление, Прадлик сказал: «Лет пятнадцать назад у меня действительно были проблемы с алкоголем, а теперь я вообще–то не пью». «Ничего себе, не пьёт!» – саркастически замечает по этому поводу один из авторов книги «Последние палачи». Но продолжим монолог Дьёрдя Прадлика.

«Я двадцать лет проработал в тюрьме десятого района Будапешта. Каждый день ехал от дома на работу на трамвае 45 минут и обратно – 45 минут. В «институте» (так мы с коллегами называли нашу тюрьму) я чем только не занимался: контролировал заключённых, конвоировал их, охранял. В начале мне доверяли трёх, максимум пять осуждённых, а перед пенсией, когда я стал начальником хозчасти, под моим началом было 30–40 осуждённых, которые работали в обслуге «института» (садовниками там, или в прачечной). Я всегда старался чётко и аккуратно выполнять приказы и распоряжения начальства, поэтому и замечаний получал мало. Приказ есть приказ и его надо выполнять.

То, что мне доверили приводить в исполнение приговоры – скорее, случайность. Освободилось место и меня спросили, готов ли я выполнять эту работу. Я совершенно не был удивлён или шокирован, наоборот: я считал это повышением по службе и с радостью согласился. Я гордился тем, что из многих выбрали именно меня. Мне оказали честь. На этот раз анкета никого не смутила, да и семью мою хорошо знали: моя жена к тому времени сама работала в одной из женских колоний. В общем, на меня можно было положиться.

Сначала я стал дежурить в корпусе смертников. То есть у меня были такие служебные обязанности: охранять приговорённых к высшей мере, которых привозили к нам в тюрьму, в ночь перед приведением приговора в исполнение. Охранять и еду им давать, сидеть с ними, разговаривать, врача звать, если надо было. Мы, кстати говоря, не знали точно, за что наших подопечных приговаривали к высшей мере. У нас были только карточки с фотографией и выпиской из судебного решения: статья такая–то. Ага, значит убийство. Но кого осуждённый убил, сколько народу и как, – этого мы не знали. Да нас это и не особенно интересовало. Но только многие сами рассказывали и про суд, и про свою жизнь... Они знали, что им предстоит утром, но, бывало, после часа–другого разговора уставали и ложились спать. У них в камере лежал поролоновый матрас. Ещё там был унитаз и стол, забетонированный в стену. Всё.

А иногда мы всю ночь с приговорёнными разговаривали. Так надо было: чтобы отвлечь их от того, что им предстоит утром, чтобы всё прошло спокойно. За день–два до приведения приговора в исполнение осуждённым разрешалось свидание с кем–то из близких родственников, по выбору: с родителями, женой, детьми. Их сразу извещали и привозили в тюрьму на машине. А некоторые отказывались приезжать. Мы тогда утешали осуждённых, успокаивали их.

Ели в последний раз, кто что заказывал. Ну, деликатесов мы давать не могли, но, например, омлет, блинчики с творогом или вареньем, а то и шницель – пожалуйста. Водка и вино, кофе, в общем, всё, что могло возбудить, запрещалось. Зато минеральная вода, сигареты, – этого всего было, сколько угодно. После всего мы спрашивали у приговорённого, хочет ли он написать письмо кому–нибудь или завещание. Давали бумагу, ручку».

Дьёрдь Прадлик недолго проработал охранником в корпусе смертников будапештской тюрьмы. Уже очень скоро он стал палачом. Точнее, сначала помощником палача: оказывается, этому ремеслу тоже нужно было учиться. Прадлику дали три дня на размышление, предложив стать «исполнителем». Он пришёл домой, спросил жену, что она по этому поводу думает. Жена сказала: «Решай сам». И Прадлик согласился.

«За исполнение приговоров отвечала маленькая группа – четыре–пять человек: палач и его помощники. Наша бригада была особенной, потому что в Венгрии этим занимались только мы. Но смертные приговоры приводили в исполнение в шести тюрьмах страны. Так что нам приходилось ездить по всей Венгрии. Работали мы на совесть, но не потому, что были какими–то особенно кровожадными или испытывали удовольствие. Это была наша работа. Мы получали приказ, который предстояло выполнить. И мы его выполняли. И если специфику нашей профессии не брать во внимание, то мы, в общем, ничем не отличались от обычных надзирателей и охранников. Правда, мы зарабатывали больше их – у нас оклад был на полторы тысячи форинтов в месяц выше. Кроме того, нам оплачивали командировки, еду и ночлег.

Нет, было ещё отличие: мы очень крепко дружили друг с другом. Не только на работе, но и в свободное время мы часто бывали вместе: и пиво пить ходили, и семьями встречались. Особенно после очередной казни хотелось развеяться. Хотя, конечно, со временем ко всему человек привыкает. А вот первый раз я ужасно волновался. Меня тогда поставили помощником палача, и я должен был поставить приговорённого правильно на скамейку и подержать его, пока палач надевает ему петлю на шею, а потом приподнять за ноги, когда будут выбивать скамейку. У меня аж руки дрожали. Но всё обошлось. Потом дело пошло спокойнее, хотя каждая казнь оставляла свои следы, всегда. Я это, знаете, как заметил? Стал больше курить. Обычно я до начала дежурства выкуривал три сигареты. А как попал в бригаду исполнителей, уже шесть курил. Кроме того, сигареты с фильтром вдруг стали для меня слабоваты, и я после казни всегда выкуривал одну без фильтра. Это успокаивало.

Я точно не знаю, сколько приговоров привёл в исполнение. Наверное, какие–то официальные документы в архивах сохранились. Думаю, два–три приговора в год. Минимум. Между прочим, ни одной женщины мы не казнили. Женщин в Венгрии казнили последний раз в 56–57–м годах. Я уже этого не застал».

Ну, что ещё добавить к монологу отставного венгерского палача Дьёрдя Прадлика? Он считает, что зря отменили в Венгрии смертную казнь. И не надо тут оглядываться на Запад. «У нас, в Венгрии, – говорит Прадлик, – человеческая жизнь, в отличие от Запада, ничего не стоит. У нас больше убийцу жалеют, чем жертву. Поэтому миндальничать тут нечего. Страх должен быть у людей, страх!»

Отменой смертной казни недовольны все «герои» книги Йенса Бекера и Гуннара Дедио «Последние палачи». Точнее, почти все. Один из тех, с кем встречались авторы книги, – американец Джозеф Малта, повесивший в своё время по приговору Нюрнбергского трибунала нацистских главарей. А в США, как известно, в некоторых штатах (не во всех, правда) смертная казнь по-прежнему существует, и приговоры приводятся в исполнение. Но вот других профессиональных палачей отмена смертной казни не только оставила безработными, но как бы перечеркнула всю их жизнь. Особенно возмущается по этому поводу Фернан Мессонье, работавший «исполнителем» во французском Алжире и покинувший его после того, как Алжир получил независимость. Он, кстати говоря, переквалифицировался потом, живя уже на острове Таити, в морильщика тараканов, клопов, других вредных насекомых, мышей... И стал в этом качестве миллионером. 70–летний Мессонье – единственный из палачей из книги Бекера и Дедио, который сумел разбогатеть, да и то, так сказать, не на основной работе. Предоставим ему слово.

«Я родился в Алжире. У меня было очень счастливое детство. Отец мой работал палачом, точнее говоря – старшим палачом в Алжире. Почему старшим? Тогда в Алжире было четыре палача и четыре помощника палача. Кроме одного–единственного, все остальные зарабатывали себе на жизнь не только этой работой, но и чем–то ещё. Один был парикмахером, другой – маляром, кто–то купил пивной бар, ресторан... А ещё был такой палач по фамилии Додэ, так он владел вместе со своими братьями фабрикой по производству стекла. Там у них больше ста человек работало, так что в деньгах Додэ не нуждался. Мой отец, кажется, тоже. У нас был ресторан, очень популярный, кстати. И все знали, что отец, помимо этого, работает исполнителем. Сколько он народу всего казнил, – не знаю. Человек двести, наверное. За каждого он получал три тысячи франков, а я, когда стал его помощником, – две пятьсот. Старыми, конечно, франками, ещё до деноминации.

Я лет с двенадцати–тринадцати понял по–настоящему, чем занимается отец. Кстати, в школе у меня никаких проблем по этому поводу не было. Наоборот. А когда мне исполнилось семнадцать, отец впервые взял меня с собой на казнь. Я помню каждую деталь. Мы долго ждали, а потом всё произошло очень быстро. Когда упал нож гильотины, моё сердце колотилось так, что я с трудом мог дышать. Несколько ночей я просто не мог спать. Потом, правда, привык к своей профессии. После двухсот казней привыкнешь. Минимум двухсот. Я помогал отцу с 48–го года, а последний раз приводил приговор в исполнение в 59–ом. Считайте. Больше всего работы было в 57–58–м годах. Мы в феврале 57–го казнили почти тридцать человек. То есть каждый день работали. Больше всего казнили террористов из Алжирского фронта национального освобождения. И вдруг на тебе: в 59–м де Голль помиловал разом почти тысячу человек, которые в Алжире ждали смертной казни. Ну, хорошо, я понимаю: амнистия и тому подобное. Но тысяча человек! Мы сразу остались без работы. Потом началась революция, отца арестовали (правда, ненадолго), а я уехал на Таити. В Алжире мы потеряли всё. Но я не унывал, и Бог мне помог сделать хорошие деньги на Таити. Я – человек крепкий: Мессонье, который раньше казнил арабов, а потом стал уничтожать тараканов и мух! Мы уехали с Таити в начале восьмидесятых годов из-за дочери. Ей исполнилось пятнадцать лет, и я хотел, чтобы она училась дальше во Франции. Сейчас она вернулась туда, а мы с женой остались во Франции. Дочь, кстати, знает, что я раньше работал палачом, но мы с ней об этом не говорим. А, знаете, когда она ещё училась в школе, у неё был приятель по фамилии Гильотэн. Да–да! Потомок того самого доктора Гильотэна, в честь которого названа гильотина. Вот ирония судьбы! Разве нет?!».

Трудно говорить об иронии, читая эту страшную документальную книгу. Готовя сегодняшнюю передачу, я намеренно опустил некоторые натуралистические подробности, которые встречаются в рассказах профессиональных палачей: например о том, как брызжет кровь после того, как нож гильотины отсекает голову приговорённого, или как надо правильно надевать петлю на шею смертника. Я предпочёл не касаться нравственных аспектов проблемы, о которых охотно говорят многие из «героев» книги «Последние палачи». Порою поражаешься цинизму этих монологов – как, например, монолога Фернана Мессонье, который, выйдя в вынужденную отставку и, разбогатев, стал собирать свою собственную коллекцию орудий казни и пыток. Ну, хобби такое у человека... С другой стороны, каких–то палачей даже жалко. Так, например, босниец Реуф Ибризагич рассказывает о том, что солдатам расстрельной команды, в которой он несколько лет служил в бывшей Югославии, выдавали для казни по одному патрону, но половине – боевые, а половине – холостые. И никто никогда не знал, какой патрон он получил. Так вот: в этом монологе явно слышится наивная вера в то, что он, Ибризагич, всегда получал только холостые патроны. Палач верит и пытается нас уверить в том, что был палачом лишь, так сказать, понарошку, что целился, стрелял, но не убивал. Значит, всё-таки стыдно быть убийцей – даже убийцей, так сказать, по закону, с одобрения государства.